Воспоминания

Самые сложные, которые устанавливались на неизвлекаемость. Донный  нажимной взрыватель и боковой, натяжной. На такие мины у сапера чутье  должно быть как у собаки. Нашел мину, пощупал, пощупал. А ведь бывает  поставили весной, а земля замерзла, попробуй найти. Но на  неизвлекаемость немцы ставили редко. Установка таких мин она и для тех,  кто ставит, и для тех, кто извлекает опасна. Нужна большая квалификация  сапера. Сколько опытным саперам кишки наматывало на деревья…

Самые сложные, которые устанавливались на неизвлекаемость. Донный  нажимной взрыватель и боковой, натяжной. На такие мины у сапера чутье  должно быть как у собаки. Нашел мину, пощупал, пощупал. А ведь бывает  поставили весной, а земля замерзла, попробуй найти. Но на  неизвлекаемость немцы ставили редко. Установка таких мин она и для тех,  кто ставит, и для тех, кто извлекает опасна. Нужна большая квалификация  сапера. Сколько опытным саперам кишки наматывало на деревья…

Вскоре приняли участие в окружении большой японской группировки в районе Цзямусы (Китай). Мы должны были пройти по болотистой местности. К тому же начался сезон дождей. Японцы знали, что идут танковая и артиллерийская бригады, тяжелая артиллерия. Они считали, что здесь мы не пройдем, танки наши не пройдут, и мы там, в болоте, и останемся.

Вскоре приняли участие в окружении большой японской группировки в районе Цзямусы (Китай). Мы должны были пройти по болотистой местности. К тому же начался сезон дождей. Японцы знали, что идут танковая и артиллерийская бригады, тяжелая артиллерия. Они считали, что здесь мы не пройдем, танки наши не пройдут, и мы там, в болоте, и останемся.

Я уже отчаялся, когда мне подвернулся подходящий случай для побега. В лагере на вышке у нашего барака обычно стоял охранник, но однажды утром его там не оказалось. Но за проволочным ограждением я увидел наших солдат – разведчиков (Красная Армия уже вела бои на территории Германии). Они меня увидят, и тогда будет подтверждение, что я бежал. А Сталин сказал, если человек бежал, то его нельзя относить к военнопленным. И я решился на побег, который мне удался. Я успел присоединиться к разведчикам. Это было 4-го апреля 1945-го года.

К нам приезжал писатель Илья Эренбург, смотрел. Бегал за собаками. Потом была его статья «Каштанка» - как готовят собак – истребителей танков, санитаров. На собак вешали 2 кг тротила, два вьюка в обе стороны по килограмму.

Сажусь на аэродроме, а у меня пар идет – где-то пробило водяную систему. Самолет же водяного охлаждения. И там 100 литров воды под давлением. Она закипает при 102 градусах, не при 100. Я прилетел с кипящей водой в системе. Осколок попал в меня.

Моей задачей была доврачебная медицинская помощь на поле боя и вынос раненых. Вынос оружия был обязательным, чтобы потом не ходить, не собирать оружие: лишние потери. Обычно пациента несли на носилках, оружие рядом.

Когда я из горящего танка выбрался, то сбежал от немцев. Зная, как я вел себя бою, ко мне даже не обращались ни командиры, ни особист. А вот экипаж покинул боевую позицию, и их особист вызывал к себе. Я же принял другой танк. Там командира убили и ранили его механика-водителя.

Сначала у нас были листовки общего плана. Их, в основном, готовили в Москве. Они были очень абстрактные и не очень действенные — общие призывы. А потом мы сами стали писать листовки. Мы приобрели печатную машинку. Печатали небольшим тиражом, ручной привод, у нас было нескольких антифашистов, которые с нами были постоянно, помогали. Был один, который командовал типографией. Мы печатали эти листовки, очень простые, что солдатам 5-го батальона 10 полка, что вы уже понесли большие потери, ваши офицеры не жалеют вас и прячутся в блиндажах, а между тем, скажем, ефрейтор такой-то находится в нашем плену, живой и здоровый, передаёт вам привет, они скоро уедут в лагерь и живыми вернутся домой, чего мы вам желаем.

А здесь идут уже уличные бои, не поймешь, где наши, где немцы, вблизи дома под деревьями в укрытиях «Катюши». Сентябрь жаркий, солдаты, которые поближе, просят воды, даем, сколько можем, в горле першит от пороха, дыма, взрывов. Я лично тушила зажигательные бомбы, мы уже знали, что тушить их надо песком. Вообще, было непонятно, где немцы, а где наши, сплошная неразбериха. 

Потом меня направили в Бакинское военное училище. Там месяц был, не больше, потому что немцы уже взяли село Гизель и дошли до города Орджоникидзе в Северной Осетии. Из-за быстрого их наступления всех курсантов направили на фронт. Нам дали приказ: ни шагу назад, не отступать! И мы не отступили. В училище успели позаниматься только строевой подготовкой. А на фронте всего несколько дней пробыл в артиллерии и меня назначили командиром расчета 76-ти миллиметровой пушки ЗИС-3 (Завод имени Сталина - 3). И только здесь, в 62-й артиллерийской бригаде, начал учиться стрелять из пушки и командовать.

Вы знаете, даже если вот было такое правило, бывает же вот настроен, все нормально, потом вот вдруг там что-то где-то. Вот в такой момент становись в середину между товарищами, ничего не говоря. Вот ты стоял здесь, ничего не говоря, заходи, становись в середину, и в общей массе вылетишь все равно. Никуда не денешься, вытолкнут.

Говорит: “Есть информация, что дивизия пришла, а в какую армию ее влили - неизвестно. Выходит, пришла дивизия на фронт и пропала. Получается, Ваша дивизия была съедена, еще не успев войти в состав какой-нибудь армии, поэтому невозможно определить”. Меня это слово “съедена” покоробило, но так и было на самом деле. Мы пришли ночью, нам определили место на передовой, а уже на рассвете пошли в атаку. И за три - четыре дня непрерывных атак наша дивизия просто перестала существовать.

К осени в классе было нас семь мальчишек и один паренек из Одессы, эвакуированный. Вот он нас взбаламутил. А все, конечно, на войну, а куда нам на войну в 14-15 лет? Он говорит: «Ребята, Одесская военно-морская спецшкола переехала, эвакуировалась и находится здесь, в Узбекистане, в Ферганской долине. Сейчас прием идет, давайте туда рванем». И вот мы все семь мальчишек поехали в Ташкент, он дал адрес.

Летели долго, подобрались к линии фронта, вижу: барражирует двухмоторный самолет. Он был двухфюзеляжный. Я передал ведущему, что вижу Раму, он скомандовал: «В атаку!». Я следовал команде, нас увидел немецкий экипаж, стал уходить на сторону, занятую немецкими войсками. Я полетел за ним, прицелился, открыл огонь и почувствовал удар. Попытался вывести самолет из пикирования, смотрю: у меня левая плоскость складывается, отваливается, самолет потерял управление, стал падать. Высота была 5 км — немало.

У парашюта на каждой стороне по две лямки – слева две и справа две, и одна лямка свободно болталась, часть строп была оборвана. Потом у меня мелькнула мысль, что я прыгаю в Белоруссии, это лесистая территория. Может быть, попаду на лес, и ветки погасят удар? Шмякнулся я, конечно. До сих пор не знаю, подгорел парашют, или осколком стропы перебило.

Вспомнил, что, когда на И-16 летал, мне сказали, что я лучше всех летаю. И как рванул ручку управления! Самолёт сорвался в штопор, только восходящий, вверх. И я ушел от обстрела. Немецкие самолёты подо мной хотели поднырнуть, но не получилось. Одного я даже ударил крылом по хвосту. И оба самолёта упали в воду. Я их искал, но не нашёл. Видимо, потонули. А вскоре начал догонять своих.

Был еще отказ двигателя. Дело было так. После того, как я вышел из госпиталя, на самолетах иногда отлетала передняя кромка, когда они выполняли фигуры высшего пилотажа. Для проверки прибыл генерал-лейтенант, забыл его фамилию. Это был главный инженер Военно-Воздушных Сил Красной Армии, высокий чин. Я возил его по полкам, где базировались эти самолеты. И в одном из полётов у меня отказал двигатель. Чудом благополучно совершил посадку.

Пока наши саперы, прежде чем разрешить движение, проверяли мост на наличие мин, мы решили по-быстрому по льду перебежать на противоположный берег реки. Но не успели мы добежать и до середины реки, как налетели немецкие самолеты и стали бомбить мост. От близкого разрыва я угодил в образовавшуюся промоину, один из осколков от разорвавшейся бомбы угодил мне в руку, а второй застрял в предплечье, где и сидит до сих пор.

Немцы, в основном, против нас бросили массу авиации. Ставили минные поля. И вот, на новом танке, с новым экипажем, я нарвался на противотанковую мину, разбил гусеницу. Но это не страшно: выбросили поврежденный трак, заменили, накинули гусеницу. Подошли еще несколько наших танков, я пошел к ним. В этот момент налетели немецкие самолеты. Я побежал к своему танку, недалеко от меня разорвалась бомба.

В этом бою наш командир роты погиб. Я даже плохо его знал — ну сколько там мы воевали. Из командиров остались только я и ещё кто-то. Остальные были старшинами и так далее. Они были опытные, там стреляли и всё. И когда я доложил командиру полка, которому мы были приданы, что в роте остался только я, он сказал: «Я вас назначаю командиром танковой роты». Я говорю: «Так я воентехник!» Он ответил: «Будешь командиром роты».

С запчастями на фронте было тяжеловато. Мы снимали детали с подбитых танков, которые не подлежали восстановлению. На каждом танке был ремкомплект, который возили по списку, а также просто навалом возили траки. Бывали случаи, когда из трёх танков собирали один, но это происходило не массово. Если танк сгорел, мы выбрасывали всё внутреннее содержимое, очищая от сгоревшего.

Все бежали к партизанам, женщины тоже. Женщин не брали, что с ними делать? 207 детей я отправила на самолетах за линию фронта. Меня вызвали: «Таня, только ты можешь это сделать». Они идут, сопливые, кто в галошах, кто в лаптях, кто в каких-то ботинках. «Тише, фрицы сзади, услышат, тише». Я их вела. Это была площадка среди леса, мы там разожгли три костра. Когда летчики облетают лес, сразу видят, где можно сесть. 30 раз я эвакуировала. Это был апрель 1944-го года уже.

В 1942 году началась подготовка, наступление, Сталинград стоял без железных дорог. Армию, пехоту перевели на машины, сделали механизированные корпуса, потребовалось много шоферов. У меня уже были любительские права. Начали искать шоферов, чтобы посадить эту пехоту на грузовики. И нас с правами, недоучившихся летчиков, на три месяца откомандировали в Сталинград возить горючее. Я возил цистерны. Ну, думаю, 3 месяца повожу. Понравилось, через три месяца не хотел уезжать.

Наступали зимой. Было солнечно. Овраг был приспособлен под противотанковый ров. Мы повисли на пушке, согнули ее, как хобот у слона. Никакой команды не последовало. Врезались, повисли на пушке. Докладываем командиру батальона, майору Матвею Пинскому: «Вот, такое дело, попали в противотанковый ров, пушка погнута, не годится к применению». А он кричит: «Вперед!». И мы с этой гнутой пушкой вперед пошли, в атаку. Ну и что, в танке есть два пулемета еще. Зацепили один танк, он буксует, зацепили второй, как перышком вытащили — и вперед. Немцы, если видели нас с гнутой пушкой, наверное, были весьма удивлены.

И вдруг он мне кричит: «Немецкий танк! Влево, влево танк!”. Я кручу, кручу руль. И вижу тот танк, который я еще вечером стукнул. А командир все кричит: ”Левее, левее!” позже стало ясно, что он лево с право перепутал. Это от страха. Вот все боялся. Я решил вылезти из танка и самому посмотреть. Только я из башни вылез, как бахнет – попали в башню. Я упал вниз. Вскакиваю, а заряжающий мне под зад поддаёт. Я бух, на землю. Он на меня сверху, а под двумя казахами уже автоматчик убитый. И мы все, в том числе и механик-водитель, отползли в сторону, а командира танка нет.

Самое страшное было то, что все нас подозревали что мы за одно с Гитлером. Если что-нибудь сделали хорошо, то мы были аккуратные, трудолюбивые немцы; но за малейшее нарушения или брак, за не выполнение плана – нас обзывали фашистами и пособниками Гитлера и т.д. Даже от больших начальников мы должны были глотать эти пилюли. Больше всего говорилось, если нас хотели обидеть, то мы были фашистами.

Главное, что запомнилось мне в тех боях – это отсутствие тишины. От тишины можно было оглохнуть, но мы её никогда и не слышали. Постоянные бомбежки и обстрелы, взрывы, выстрелы… До сих пор у меня перед глазами горящая Волга. Сталинград – это была сплошная мясорубка, с огромными потерями с обеих сторон.

В небольшой балке стояла единственная избушка, где я оборудовала санчасть. Санинструктор Сергеенко выносил с поля боя раненных бойцов. Я оказывала первую помощь и с помощью санитара укладывала в повозку в первую очередь тяжелораненых бойцов. Подразделения окопались, и трое суток шли бои, а мы, трое суток даже не присев, спасали раненых и отправляли в санроту. Руки в крови, негде и некогда их помыть, ноги отекли, глаза от бессонных ночей слипались.

Сначала мы были под Рославлем, потом мы взяли город Ельню. Это первый город, который советские войска взяли. Потом мы дальше отступали по направлению к Москве. И потом стали уже приближаться к Москве, это был декабрь. И вот я заметил: мы подъезжаем на огневую позицию, стреляем, уезжаем. Через некоторое время мы подъезжаем, но уже не в ту точку, а ближе. Стреляем, обратно едем. Потом опять вот так несколько раз. А потом вдруг я вижу, а мы дальше проехали, не там, где мы в прошлый раз стреляли, а потом ещё дальше. И тогда я понял, что это началось наступление.

За день мы продвинулись вперед на 13 км и вышли на берег Волги, которую из-за отсутствия переправочных средств форсировать не смогли, вынуждены были занять оборону. Находясь в обороне наводчик Шикин Николай подбил немецкий танк. Он был награжден орденом Отечественной Войны II степени.